Мир без отечества и отчества

Тема отцовства в творчестве Михаила Шолохова

«Он стоял у ворот родного дома и держал на руках сына.
Это было всё, что осталось у него в жизни,
что пока ещё роднило его с землёй и со всем этим огромным,
сияющим под холодным солнцем миром».

М. Шолохов

Пионеры вручают писателю букет ландышей.
Возможно, это произошло в Вешенском на его юбилее
(фотографию подготовил к публикации Александр Козлов).


- Господи! Всю душеньку мою он вымотал! Нету больше сил так жить!..

Какое несмолкаемое эхо раскатится по грозовой России от этих гневных женских слов! России, не желающей признавать великими цели, ради которых брат убивает брата, отец –  сына, русские - русских…   На крови родных людей, на слезах детей, оставшихся без крова, разве взойдёт светлое будущее? Безмолвствует чёрное небо над Доном, блистает диск чёрного  солнца…

Как надо было обуглиться сердцу Михаила Шолохова, чтобы на последних страницах романа ослепить этим чёрным сиянием «словно пробудившуюся от тяжкого сна» душу Григория… и читательскую душу тоже.  Не отсюда ли горькое авторское признание: «Я сгорел, работая над «Тихим Доном». Сгорел… Не ждите от меня ничего более значительного».

«Родинка», первый рассказ, заставивший литературную Москву заговорить о юном авторе, взошёл из сюжетного зерна мировой классики: отец, волей судьбы надолго разлучённый с сыном, не узнаёт его и убивает в бою. Едва ли девятнадцатилетний продкомиссар Шолохов успел прочитать «Шахнамэ». Чудом уцелевший в  коловерти революции, выброшенный на берег нэповской Москвы, он торопился выплеснуть ужас и хмель пережитой грозы из души, «разрубленной наискось». «Донские рассказы», изложенные распевным былинным слогом, были туго перехвачены портупейными ремнями композиции и порой напоминали киносценарий: крупный план, средний, дальний… Серафимович почувствовал это сразу: «Рассказываемое… перед глазами стоит».

«Тихий Дон» вырастал из «Донских рассказов», как «Война и мир» - из «Севастопольских».

И параллели начинались  прямо с «Родинки»:

«… он всмотрелся, плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:

- Сынок! Николушка!..

К груди прижимая, поцеловал стынущие руки сына...»

Финальная сцена «Тихого Дона»:

«Григорий… задыхаясь, хрипло окликнул сына:

- Мишенька!.. Сынок!

Опустившись на колени, целуя розовые холодные ручонки сына, он сдавленным голосом твердил одно только слово:

- Сынок… сынок…»

В рассказе и романе – события одного времени.  Но автор - старше   на пятнадцать лет.  Точнее, он старше на «Тихий Дон». Не оттого ли полярно меняются акценты? Атаман, озверевший от крови, привычный к мародёрству (с убитого сына сапоги стаскивает, отчего и родинку запоздало узнаёт) – становится самоубийцей. Целование сыновних рук поначалу отдаёт сентиментальностью, идущей об руку с жестокостью. Но это - отчаяние человека,  потерявшего смысл жизни: «Зачерствела душа у него, как летом, в жарынь, чернеют следы раздвоенных бычачьих копыт возле музги степной».  Чернеет лицом атаман, бессильно крича над «безвольным податливым телом» сына и стискивая зубами запотевшую сталь маузера…

Григорий Мелехов возвращается к родному порогу, зная, что идёт на верную гибель. Возвращается только для того, чтобы «сбылось немногое»: увидеть сына, подержать его на руках. И Мишатка узнаёт отца в «страшном на вид человеке». Знать, не почернела душа Григория под грозовым небом революции.  Выдюжила.

Дуг - на старославянском языке означает силу. Недуг – бессилие, болезнь. Дюжий человек – «дюже» крепкий и прочный, «человек несгибаемой воли, который всё выдюжит…»   Это уже из другой жизненной истории – Андрея Соколова. Но случайно ли два шолоховских шедевра фокусируются в финале на фигурах мальчика и мужчины?

Шолохов – незаконнорождённый.  Его мать родом с Черниговщины,  из семьи бывших крепостных. Отец – выходец из зарайской купеческой семьи, давно осевшей на Дону. Приказчик у богатого купца он стал затем  управляющим  мельницей, которую выкупил перед самой революцией.  Будущий писатель, сын холопки,  «нахалёнок» Минька вырос среди вольных казаков, не любящих ни рабов, ни торгашей, пусть и бывших. Ему ли не понять душевную боль Григория, который никому не свой – ни белым, ни красным, ни господам офицерам, ни собственным землякам-станичникам? Ему ли не ужаснуться  двойным стандартам «родной нашей власти», точнее – полному отсутствию чести и морали у тех её представителей, от которых зависели жизни и судьбы знакомых с детства людей?

Сцены нечеловеческой жестокости, насилия, убийств, свидетелем которых стал подросток  Шолохов – и которые пережил потом многократно, до малейших подробностей воплощая их на бумаге! – взрослому человеку и читать-то нелегко. Какой самозабвенной должна была быть вера в правоту революции, чтобы спасти от сумасшествия её «мальчишей»: Гайдара, Островского, Фадеева… Да и спасла ли? Говоря словами их гениального сверстника Андрея Платонова, «жизнь сразу превратила нас из детей во взрослых, лишив юности. После революции уже некогда было расти, надо было сразу нахмуриться и биться».

От рассказа к рассказу Шолохов не только с непостижимой скоростью прибавляет в мастерстве –  стремительно мужает его душа, переосмысливая сюжеты, выхваченные из жизни. Это на первый взгляд кажется, что он воздерживается от комментариев, делая упор на акцентировке деталей. В отличие от  большинства современных ему писателей, дебютант с первых шагов в литературе развеивает романтический революционный флер и замирает над разверзшейся пропастью.

Разговор отца и сына в рассказе «Продкомиссар» снова заставляет вспомнить «Родинку»:

- Шесть лет не виделись, батя, и говорить нечего?

Старик зло и упрямо наморщил переносицу.

- Почти не к чему… Стёжки нам выпали разные. Меня за моё ж добро расстрелять надо, за то, что в свой амбар не пущаю, – я есть контра, а кто по чужим закромам шарит, энтот при законе? Грабьте, ваша сила.

У продкомиссара кожа на острых изломах скул посерела.

- Бедняков мы не грабим… ты первый батраков всю жизнь сосал!

- Я сам работал день и ночь. По белу свету не шатался, как ты!.. Ты мне не сын, я тебе не отец… будь трижды проклят, анафема!

Шолохов даёт сполна высказаться обеим сторонам. Сохраняет нейтралитет?

Но зачем Игнат Бодягин, герой рассказа, «пустив в распыл» родного отца, совершает поступок, не вяжущийся с революционной сознательностью: вместо того, чтобы уходить от белоказачьей погони, спасает незнакомого мальчонку, отдав ему своего коня? При этом и своего товарища Тесленко тоже подводит под монастырь: оба погибают страшной смертью. Шолохов, которого однажды взяли в плен махновцы, но сам батька, пожалев его по малолетству, отпустил на все четыре стороны, пишет о том, как Игнат «покрепче привязывает обессиленного мальчишку поперёк седла, улыбается:

- За гриву держись, головастик! – и ударяет ножнами шашки по конскому крупу».

Зачем в рассказе «Жеребёнок» красноармеец Трофим, который «пять лет войны сломал, сколько раз смерть засматривала ему в глаза, и хоть бы что…» - спасает ценой своей жизни тонущего жеребёнка? И почему, пока он его спасает, с правого берега, где столпились белоказаки, «не стукнул ни один выстрел»?  А эскадронный, хоть и приказывает жеребёнка «сничтожить», но признаётся неожиданно:

- Гляну на него, рука дрожит… рубить не могу. А всё через то, что вид у него домашний… сердце из камня превращается в мочалку. А на войне подобное не полагается.

Но в том-то и дело, что, воюя, шолоховские герои думают о мире и тоскуют по дому. Тот же эскадронный принимает мудрое решение:

- Чёрт с ним! Пущай при матке живёт. Кончится война – на нём ещё того… пахать. А командующий на случай чего, войдёт в его положение, потому что молокан и должен сосать…  И командующий титьку сосал.

И так  - из рассказа в рассказ: поток безбожной жестокости и цинизма, страха и ненависти вдруг разветвляется, огибая людей, остающихся в этом светопреставлении людьми. Людей, которые жалеют пленных врагов, спасают слабых, выступают в защиту невинных – зная, что за всё это заплатят жизнью.

«Зубы у Алешки большие и редкие, а у кого зубы редкие, у того и сердце мягкое. Так говаривала, бывало. Алёшкина мать…»  Алёшка сделает то, что велит ему сердце – закроет своим телом гранату. Совершит, как принято говорить, настоящий мужской поступок…

«Посеешь поступок - пожнёшь привычку. Посеешь привычку – пожнёшь характер. Посеешь характер – пожнёшь – судьбу»… Кто лучше Шолохова уловил связь этих звеньев в цепи времён?

Поступок по словарю Даля – «всякое дело, действие человека: доблестное, предосудительное, необдуманное».

Привычка – «все, что принято или усвоено человеком по опыту, на деле; навык, либо терпенье, сносливость, приобретенная твердой волей, нуждой».

Слово «характер», заимствованное из латинско-греческого словаря, Даль объясняет просто и глубоко: «свойства души и сердца,  своеобычие, главные черты личности».

Судьба – «предопределение, неминучее в быту земном,  пути провидения». Говоря проще – суд Бога.

То есть, любой поступок – это поступательное движение по жизненному кругу и одновременно - по ступеням нравственности, вверх или вниз. Все, что будет усвоено, станет привычным на этом пути, сформирует характер, главные отличительные черты личности, за которые человеку держать ответ перед Богом.

А что же «запутавшийся» Григорий Мелехов?

Мелехов, разрывающийся между любовью к Аксинье и семьёй, между красными и белыми, между тягой к земле и необходимостью воевать?

Только есть ли разрыв? Испытаний на прочность – да, с лихвой. Но именно они подчёркивают редкостную цельность главного героя, верность его своему внутреннему «я». Гришка в начале романа вроде такой же, как его сверстники-одностаничники, но Аксинья уже безошибочно чует его непохожесть. Мелеховские женщины – все! – относятся к Григорию по-особому. Беззаветная любовь Натальи, сплетается с истовым ожиданием Ильиничны и восторженной преданностью Дуняшки. Даже Дарья признаёт, что он – другой, не такой, как остальные. Да и весь хутор тоже: не зря он «прижух в поганеньком выжиданьице».

«Но они жили, почти не таясь, вязало их что-то большое, не похожее на короткую связь…»

Мыслимо ли: сквозь суровую толстовскую интонацию, как былинка сквозь наезженный шлях,  пробивается… рифма! Расцветает, словно степной цветок на макушке кургана, с которого подолгу глядели в степь дед Прокофий со своей турчанкой.  Смотрели в не в пространство – в вечность. Не в этой ли вечности берёт исток особая полифония авторской речи в «Тихом Доне», где, словно в древнегреческой трагедии, звучит «за кадром» хор, сплетающий голоса земли и неба, прошлого и будущего, человеческой страсти и божественной воли?

Григорий, младший внук, унаследовал от Прокофия счастливый и горчайший дар любви. Именно в нём, Гришке, через поколение проявилась могучая корневая система деда, помноженная на силу духа матери, Ильиничны.

Не они ли держат Григория на  краю самых страшных исторических и душевных разломов, не позволяя  поддаться общему безумию, размаху и ритму кровавого маятника эпохи, жажде лёгкой наживы и хмелю вседозволенности? Не они ли заставляют его рисковать жизнью, восставать против насилия над женщинами, мародёрства, грабежа, казни пленных? Не они ли диктуют ему начинать суд с себя, не смягчая вины, и не стыдясь нежности – этого верного признака вызревшей силы душевной? Силы, которая берёт исток у отчей земли, а вызревает – в отцовстве.

«Настороженная отчуждённость и лёгкая насмешливая жалость», которую он чувствовал к беременной Аксинье, сменяется страхом потери, когда он видит её родовые муки. Чувство вины и любви впервые выплёскивается, не таясь: «Аксютка, горлинка моя!»  Но  об отношении Григория к новорождённой девочке не сказано ни слова вплоть до замечания Пантелея Прокофьевича: «Ты гляди… не чужого вскармливаешь?»  Вопрос безжалостный, но решает его Григорий достойно: «Чей бы ни был, а дитя не брошу». Что-то «острое, щиплющее», вспыхнув на миг, победит неприязнь к ребёнку. Но зарница  зарождающегося отцовского чувства будет короткой. Приехав в отпуск со службы, Мелехов узнает о смерти дочери, но эту боль напрочь затмит известие об измене Аксиньи.

К детям, рождённым Натальей, у него совсем иное отношение. Вернувшись с войны домой, Григорий чувствует, как «кровь кинулась в голову» при виде знакомых кварталов, церкви и хутора.

- Не щипет глаза? – улыбается Пантелей Прокопьевич, оглядываясь на сына.

Григорий, не кривя душой, сознаётся:

- Щипет… да ишо как!..

И вот Ильинична несёт на руках детей, а Наталья, опередив её, выхватывает из рук свекрови сына и протягивает Григорию:

- Сын-то какой – погляди!

Она-то знает, что значит для казака сын, наследник.

Прижать ребёнка к сердцу, почувствовать, как волосы его пахнут «солнцем, травой, тёплой подушкой и ещё чем-то бесконечно родным». Услышать, как сердечко малыша стучит рядом с твоим собственным сердцем, как оба они сливаются и бьются вместе… То, что женщина узнаёт за долгие месяцы беременности, мужчине открывается внезапно, и это новое  знание принимается им как данность:  моя кровь продолжает мою жизнь в вечности. Это счастье, таинство мгновенного глубокого преображения он уже никогда не забудет. Шолохов, ставший к моменту выхода последних частей «Тихого Дона» многодетным отцом, достоверно знал то, о чём пишет.

Но, пока в счастливой суете большой семьи Григорий справляется с нахлынувшим волнением, маленький сын озадачивает его:

-   Ты не папанька…

-   А кто же я?

-   Ты – чужой казак.

- Вот так голос! – хохочет Григорий, скрывая растерянность. Устами младенца сказано то, о чём думалось ему бессонными ночами: дом, землю, семью нельзя бросать без конца на женские и стариковские плечи.

Земля и ребёнок. Земля – дело жизни шолоховских героев. Мужчина – это пахарь и сеятель, строитель и кормилец. А ребёнок – продолжение жизни. Его, мужчины продолжение. Отсюда и первозадача отцовская: сохранить и защитить своё потомство. То, что будет потом, после тебя (извечное противостояние обывательскому: после нас – хоть потоп). В широком смысле – сохранить вековые нравственные заповеди, когда всё вокруг рушится и горит, когда даже самые близкие – отец и брат – поддаются  всеобщему азарту:

- Люди ить берут, Гриша… Грех не брать… Петро, он дюже гожий по хозяйству, он мне чувал одежи дал, коня, сахару… -  пытается вразумить младшего сына Пантелей Прокофьевич.

-  Люди! Берут! Хамы вы!.. я казакам морды бил за это, а мой отец приехал грабить жителев! – дрожит и задыхается от бешенства Григорий.

Может, и сатанеет он оттого, что любит отца,  который не является примером ни воинской доблести, ни супружеской верности, ни человеческой мудрости. Отца, в котором нет ничего героического, зато комического – вдосталь. Домашние привычно прячут улыбки, когда старик «разойдётся не на шутку».  Станичники зубоскалят, слушая, как, Пантелей Мелехов, предвосхищая деда Щукаря,  повествует о подвигах своей молодости.  Везде он, в отличие от Григория, – свой, у всех он вызывает если не сочувствие, то понимание.  Но почему Шолохов обрекает его на смерть вдали от дома и родных людей, а самый облик умершего от тифа старика вызывает содрогание и отвращение даже у любящего сына? Неужели разложение заживо, которого пуще смерти боялась зараженная сифилисом Дарья,  коснулось души старшего Мелехова, который советовал сыну быть «как все»?

Отец – это связующее звено времён. По словам Валентина Распутина, отец «участвует в воспитании детей своим авторитетом, примером». Испокон веков в России, да и в мире, наступление мужской зрелости ассоциировалось со способностью не только  продолжить род, но прокормить и защитить потомство, взять на свои плечи ответственность за всех старых, малых и увечных. Не оттого ли «аттестатом зрелости» мужчины становилась присяга – торжественная клятва на верность?

Клятва на древнеславянском языке означает… проклятие.  Причём, проклятие, обращённое человеком на себя самого. Клянём-ся – проклинаем себя. Торжественно, принародно навлекаем на себя проклятие высших сил, если нарушим верность слову. С нарушения слова начиналось бесславие, ибо «слово» и «слава» – такая же близкая родня, так же близко стоят друг к другу, как «свет и свят»: конец света наступает тогда, когда в мире людей не остаётся ничего святого.

Присяга   имеет столь же древние корни. Сяг – расстояние вытянутой руки, предел досягаемости между близкими людьми. Когда отцовская рука касается сыновнего плеча, благословляя и напутствуя, как в своё время касалась плеча отца рука деда. По сути своей присяга –  это преемственность поколений по мужской линии, клятва на верность роду и отечеству.

Измена присяге всегда каралась законом. Но ещё сильнее – презрением людей. Пре-зреть – вычеркнуть кого-то из поля своего зрения, пре-зирать – перешагнуть через кого-то взглядом. Навсегда.

Полный георгиевский кавалер Мелехов за свою жизнь никогда не боялся: на всем протяжении романа ни разу он не струсит и не подставит других. Но страх за близких, за детей становится постоянным его спутником в революционном хаосе. В родной хате, занятой красноармейцами, успокаивая плачущую от унижения и страха Наталью, он знает, «что духом готов на любое испытание и унижение, лишь бы сберечь свою и родимых жизнь».

«Нет, нет, Григорий положительно стал не тот! Он никогда ведь не был особенно чувствительным и плакал редко даже в детстве. А тут - эти слёзы, глухие и частые удары сердца и такое ощущение, будто в горле беззвучный бьётся  колокольчик…»

Беречь потомство и добывать средства к его существованию – это отцовский долг на физическом уровне. Долг нравственный -  передать сыновьям умение и  потребность защитить своих детей, создать условия для их жизни. Причём, потребность брать под защиту не только детей, но и всех, кто слабее. И не только своих, но и чужих.

Что может сделать Григорий, «большие чёрные руки» которого неумело обнимают родных детей, потому что отвыкли, потому что сам он так и остаётся чужим в этом доме и мире, «всадник, насквозь пропитанный едким духом солдатчины и конского пота, горьким запахом походов и ременной амуниции…»? Он, который испытывает внутренний стыд, когда маленький сын бесхитростно спрашивает его:

- А ты, папанька, убивал людей на войне? А страшно их убивать? А кровь из них идёт, когда убивают? А много крови? Больше, чем из курицы или барана?

«Он никак не мог ответить на простые детские вопросы. И кто знает, почему? Не потому ли, что не ответил на эти вопросы самому себе?»

Кто ведёт этот внутренний монолог: герой романа? автор? Или опять вступает хор - всем своим могучим многоголосием, как в старинной казачьей песне, пережившей века?

Главный урок любой революции, главный её ужас – это гражданская война. Когда люди одной национальности, да ещё связанные кровным родством, идут друг на друга в безнадёжном смертоубийственном ослеплении. Абсурд войны между народами, сужаясь до внутринационального и внутрисемейного масштаба, достигает апогея. Кровная родня, которая жила по выверенному вековому укладу, чтила традиции, блюла обычаи, решала все споры на кругу, вдруг чувствует, что под нею не привычная твёрдая земля, а весенний стремительно тающий лёд. Люди ещё пытаются удержаться на льдинах. При этом одни  сталкивают других в смертельную коловерть, а другие пытаются спасти утопающих. Но гибнут при этом все: красные и белые, праведные и грешные.

В одном из кульминационных моментов «Тихого Дона» оружие берёт женщина. Да, Дарья Мелехова  мстит за мужа, но потрясённые станичники отшатываются от неё: казачка убила кума – это и впрямь конец света. Если до этого казалось, что мировой пожар подступает к одному углу хаты, то теперь занялось отовсюду.  Недаром Григорий смотрит на  спящую Дарью, «как на гадюку». И всё же рука его, потянувшись за шашкой, так и не вынет её из ножен, «замрёт на полдороге». Григорий не переступит вслед за другими этот порог безумия, не зарубит спящую сноху. Плюнет в сердцах, ругнётся – и оставит её на суд Божий. Который, мы знаем, и не замедлит свершиться. Как это важно – чтобы на тебе оборвалось зло. Как это трудно…

Месть – на старославянском – обоюдное злодеяние, попеременное зло. Буквально означает «возмещение друг другу». Вспомните эпиграф к  «Анне Карениной»: «Мне отмщение и аз воздам». Если месть, порождённая обидой и гневом – это неприятие  судьбы, противление посланным свыше испытаниям, то, свершившись, она  влечёт испытания новые, ещё более тяжкие. Не оттого ли, что месть – не исполнение Божьей воли, но отрицание её? Месть – множение зла, трагическое ослепление сердца. Порок замыкается в круг и не ведает конца.

«А они нас жалели?» - спрашивает Давыдов Размётнова, медленно поднимаясь со стула. «И так же медленно крылась трупной синевой одна незавязанная щека его, бледнело ухо».  Рассказ бывшего матроса о том, как отца сослали в Сибирь, а мать занялась  проституцией, чтобы прокормить его и  сестрёнок, парадоксален тем, что, с одной стороны, проводит параллель с Достоевским («вечная Сонечка, пока мир стоит!»), с другой – идёт вразрез с его же словами о том, весь мир не стоит слезинки ребёнка. «Весь мир насилья мы разрушим», а затем? Построим новый мир насилья на  слезах других детей? И каких «других»? Ведь в Сибирь в разгар зимы ссылают многодетные казачьи семьи, вся вина которых в том, что, нажив своим горбом какой-никакой достаток, они не хотят его «обобществлять».

Три главных героя «Поднятой целины», стоя по разные стороны стола,  пытаются определить «цену вопроса»: как далеко можно зайти в борьбе за светлое будущее?

« Я… с детишками не обучен воевать!» - звенит голос Размётнова, « как звук натягиваемой струны, поднимаясь выше и выше».

«Подумаешь! Для того и выселяем, чтобы не мешали нам строить жизнь. Ведь не подохнут же они? Работать будут – кормить будем. А когда построим, эти дети уже не будут кулацкими детьми. Рабочий класс их перевоспитает», - повторяет Давыдов газетные передовицы, но при этом «дрожащие пальцы его никак не могут ухватить папиросу».

Нагульнов рубит словами, как шашкой:

«Жа-ле-е-шь? Да я… тысячи станови зараз дедов, детишек, баб… да скажи мне, что надо их в распыл… для революции надо… Я их из пулемёта… всех порежу!» - кричит он, «и в огромных расширенных зрачках его плещется бешенство, а на губах вскипает пена».

Хочется верить, что не «порежет». К счастью, судьба (и автор) не представляют ему возможности подтвердить свои страшные слова делом. И Макар остаётся таким, каким полюбился миллионам читателей и зрителей: горячим,  искренним, по-детски наивным и самозабвенно увлекающимся. Подкупающим мучительной любовью к неверной своей жене и преданностью «делу мировой революции»: её, «любушку», он ставит превыше всего в жизни.

А вопрос остаётся открытым. «Цена» не названа вслух. Потому что любая политическая идея, вступая в соприкосновение с живой человеческой массой, с конкретными жизнями и судьбами людей, неизбежно меняет белые  одежды. На чёрном и красном кровь не так заметна… Но то, что было бесчеловечным вчера, не станет гуманным ни сегодня, ни завтра.

В рассказе «Шибалково семя» главный герой убивает мать своего ребёнка, который только что родился. Убивает «контру», несмотря на её мольбы позволить выкормить дитя. Отряд красноармейцев великодушно разрешает оставить в живых новорождённого: впрочем, шансов выжить на войне у него почти нет. Слёзная мольба пулемётчика Шибалка взять его сына в детский дом, интересна тем, что «слеза ребёнка» интерпретируется двадцатилетним Шолоховым строго в соответствии с духом эпохи: «Кусаться он кусается, а слезу из него не вышибешь!» Плачущего большевика быть не должно, стране нужны «люди-гвозди», у которых вместо сердца – «пламенный мотор»…

Но стоит ли усматривать случайность в том, что Нагульнов и Давыдов, дорогие шолоховскому сердцу, так и не становятся отцами? Из молодых героев «Тихого Дона» никто, кроме Григория,  не познает отцовства: ни Бунчук, ни Кошевой, ни тем более Коршунов и Листницкий. Получается,  что автор  своей волей лишает их будущего?

Шолохов, как и Достоевский, беспощаден к «вседозволенцам», будь они красными или белыми.

Всей силой сердца восстаёт Ильинична против убийцы сына, «душегуба» Мишки Кошевого, пристрелившего деда Гришаку. Не случайно равняет Григорий друга своей юности с Митькой Коршуновым, палачом по призванию:

- По мне они одной цены – что, скажем, свояк мой Митька Коршунов, что Михаил Кошевой… Хотя, чёрт его знает, такому, как молодой Листницкий или как наш Кошевой, я всегда завидовал. Им с самого начала всё было ясное, а мне и до се всё неясное.

Говорят, «война спишет»… Нет, никакая война не спишет мародёрство и предательство, насилие и убийство. Как словами не жонглируй, а суть остаётся неизменной: сражаются на войне - с вооружёнными, а безоружных – убивают. Война проявляет и обостряет духовные болячки, которые тлеют подспудно в обыденном  течении мирных дней. Митька Коршунов, ещё в той, «другой» жизни, изнасиловав Лизу Мохову и получив «отлуп» от её отца, когда пришёл свататься, ничего, кроме оскорбленного самолюбия и желания отомстить не чувствует.

Нельзя не согласиться с Валентином Курбатовым: «Те кто чувствует себя невиновными – они самые безжалостные… Если мир кто погубит – так это невиноватые,  кто не сам кается, а других к этому понуждает». Как созвучны эти слова гениальному замечанию Николая Бердяева, что «свободны лишь виновные сыны, а не обиженные рабы».

Раб, облечённый властью, - страшен. Нет особой разницы между рабством вынужденным и добровольным, рабом идеи и рабом  чувства (ненависти, к примеру, которая ничуть не изменится оттого, что её назовут классовой).

Рабам неведомо чувство чести – «внутреннего нравственного достоинства человека, благородства души и чистой совести». Формулировку Даля отшлифует до афоризма его современник Шопенгауэр: «честь – это внешняя совесть, совесть – это внутренняя честь». Выходит, вся разница в том, что одни отказываются от жизни ради чести, другие – от чести ради жизни?

Благородству и чести изначально противостоит подлость. Podlec - слово, заимствованное из польского языка, буквально переводится как «находящийся во власти, подчинённый», а затем уже – «простонародный». Если перевести из физического плана в духовный, то подлая душа  «находится во власти» тёмных сил и страстей. В русском словаре подлый человек - это «выходец из черни, низкого роду-племени рабов и холопов». Но  поговорку «Бедны, да не подлого рода» можно понимать и в переносном смысле: не происхождение определяет нравственность человека. Бесчестный, то есть грязный, низкий, презренный поступок переводит того, кто его совершил, в «подлое» сословие, лишая чести и доброго имени всю семью, весь  род…

Случайно ли  многие страницы «Тихого Дона» и «Поднятой целины» посвящены старикам, старейшинам рода, хранителям вековых традиций? Все они разные: суровые и суетливые, краснобаи и молчуны, могутные, кряжистые и болезные, стыдящиеся собственной слабости. Но во всех шолоховских книгах красным тревожным светом пульсирует мысль о том, старость не должна быть одинокой и униженной. Старость, как и детство, необходимо беречь от страха и холода одиночества. Дети ещё помнят мир, из которого пришли, а старики всё явственней вспоминают его перед уходом. Поэтому уважительное, бережное отношение к детству и старости – это простое следовании заповеди Высшего начала: помни о вечном.

В Библии говорится о едином «роде людском».  Макар Нагульнов тоже мечтает породнить всё человечество, сделать его единой семьёй, где «огромные толпы празднично одетого народа полой водой затопят степь», маршируя под «Интернационал». Ах, если бы можно было привести людей строем к счастью, наделив их поровну, как детишек пряниками, высокой сознательностью и несокрушимыми моральными принципами! Увы… Каждая душа вызревает в свой срок по неведомому Божьему плану, с каждым из нас Он беседует в наречённое время один на один. В полном одиночестве, лишённый всякой помощи и надежды на подсказку, сдаёт человек самый главный экзамен в жизни - на человечность.

Весь строй шолоховских произведений, в первую очередь, «Тихого Дона», подводит к мысли, что небу всё равно, будет ли человечный поступок продиктован  христианским милосердием, дворянским кодексом чести или революционной сознательностью. Ибо понятие человечности, гуманизма – наднационально, надрелигиозно и сверхъидейно. Как любовь. Как ребёнок…

Первый ребёнок Аксиньи умер, не дожив до года. Второго тоже не довелось выходить, спасти от «глотошной». Сама Аксинья, обесчещенная родным отцом, всё своё замужество терпит побои Степана, не простившего ей «грех». «За всю жизнь горькую отлюблю! А там хучь убейте! Мой Гришка! Мой!»  «Бесстыдная, жадная, жгучая, порочная» - не щадит её и Шолохов, повествуя о победительной аксиньиной красоте. Но он  же первый склоняет голову перед её любовью, когда мстительная сила внешней красоты уступает место вызревшей красоте духовной.

Вот Наталья  – «славная». У неё – «смелые серые глаза», «широкая рабочая спина», «раздавленные работой руки» - в восемнадцать-то лет! Вся она растворяется в любви к мужу и детям. Отчего же раздражает Григория её сдержанность и покорность? «Ты – как этот месяц: не холодишь и не греешь… Тебя, должно, на крыге зачинали… дюже леденистая». Чистота и цельность шолоховской  Натальи трудно постигается людьми: таких, как она, считают гордячками.

Ей родственны ещё две шолоховских героини, хотя они и не наделены такой эпической мощью: Варюха из «Поднятой целины» да Ирина из «Судьбы человека». Тоска Шолохова по женскому идеалу? Или простая констатация факта: были такие женщины на Руси. Были и есть: не они ли перешли на страницы повестей Валентина Распутина и других русских писателей?

В последней книге «Тихого Дона»  слёзы все чаще будут выступать на глазах Григория и все реже – у Натальи. Она-то не раздваивается нигде, её верность любви непогрешима. А ещё в ней – сила неженская. И стыдливость (двойню родила подальше от дома, чтобы не только свёкор не присутствовал, но и женщины из мелеховской семьи). Чувствует она душевную муку Григория, но помочь ничем не может, разве только примером жизни своей? Но ни Григорий, ни Аксинья такой высокой нравственной планки не выдерживают, не говоря об остальных. Только один женский образ такой же силы и чистоты, образ русской Жены появится на  шолоховских страницах: Ирина Соколова (не случайно, видимо, играть Ирину и Наталью будет одна актриса – Зинаида Кириенко). И можно было бы согласиться, что Наталья – идеал, рождённый авторским воображением, что в реальной жизни таких не встретишь. Если бы не гроза, не натальино проклятье, не Ильинична…

Долюшка женская: полюбить всем сердцем человека, который любит другую. Но другая-то замужем, а человек-то – родной законный муж. Как жить молодой, красивой, любящей женщине, когда супруг бросает её на растерзание станичным сплетникам, уходя с чужой женой в поместье Листницких? Наталья выбирает смерть. Грех? По меркам церковным – да. А по человеческим? Может, судьба – это не путь, а  ответ неба на выбор пути, совершаемый человеком? В этом смысле от судьбы действительно не уйдешь…

Если бы Наталье не выпало немножко счастья, если бы она не увидела «могучую волну нежности» в глазах Григория, приехавшего на побывку с бесконечной гражданской войны… Григория, который, глядя на свою  жену, жалкую и некрасивую после перенесённой болезни, впервые поразился «сиянию какой-то чистой внутренней красоты» и, молча притянув  к себе, поцеловал её скорбные глаза. Нет, Наталья не торжествует, что, наконец, победила соперницу. Она просто нежится в нечаянном, нежданном своём счастье, боясь спугнуть его. Предчувствуя, что будет оно коротким. И впрямь: Дарья быстро развеет её иллюзии, а встреча с Аксиньей не оставит никакой надежды. Кто упрекнёт  Наталью, что терпению настал предел?

«Господи, покарай его! Господи, накажи его, проклятого!.. Чтобы больше не жил он, не мучил меня!..»

Она кричит это, обратясь на восток, откуда ползёт чёрная клубящаяся туча и глухо рокочет гром. Ильинична с суеверным ужасом смотрит на сноху, которая «на фоне вставшей в полнеба грозовой тучи кажется незнакомой и страшной». Страшно, когда женщина призывает смерть на отца своих детей, на единственную любовь своей жизни. Страшно ещё и потому, что гроза идёт на неё, она первая станет жертвой своего проклятия. Убивая любовь в своей душе, убивая дитя под сердцем, Наталья убьёт себя: такие, как она, без любви не живут.

Ильинична по-матерински чувствует это и пытается спасти невестку. Смертельная бледность и слабость, страх и растерянность уходят вместе с крестным знамением, и в голосе старой женщины появляется сила и власть:

- Становись на колени! Проси у Бога прощения! Кому ты смерти просила? Родному отцу своих детей…

Ильинична любит сноху, пожалуй, больше, чем родную дочь: душа Натальи ей родная. Но мудрая и мужественная старуха, до времени состаренная загулами и побоями мужа,  выговаривает невестке:

- Вон какую чуду сотворила: и бросать-то его собиралась, и омороком тебя шибало… Бога и то в ваши поганые дела путала. Я по месяцу вся синяя, как железо, ходила, а ить выжила же и детей воскормила и из дому ни разу не счиналась уходить. Я не охваливаю Гришку, но с таким ишо можно жить».

Призыв к покорности?  А, может, суровое напоминание о долге, голос сердца, вобравшего тысячелетний горький опыт женщин России? На последнем рубеже, когда рушатся державы, погребая под обломками вековые нравственные устои, когда мужской цвет гибнет в мировом пожаре, а на уцелевших мужчин  надеяться не приходится, женщине не дозволено поддаваться отчаянию: за нею – дети.

Наталья не услышит свекровь: она уже приняла решение, и жить ей остаётся менее суток. Но просветление и прощение омоет её душу перед смертью, когда она  призовёт к себе сынишку, так похожего на отца…

Два величайших русских  эпических романа рождают иногда непредсказумые ассоциации. Вот и Наталья Мелехова  вдруг  напомнила… Андрея Болконского. Князя Андрея, безупречного в любых вопросах чести, высоконравственного, и, может, оттого безжалостного к человеческим слабостям и ошибкам молодости. «Я сказал, что падшую женщину надо простить. Но я не сказал, что я могу простить. А я – не могу».   Пьер не может передать эти слова Наташе Ростовой. Зато, неожиданно для себя, признаётся: «Если бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и если бы я был свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей»

Князь Андрей увидит Наташу сердцем лишь после Бородина, после тяжёлого ранения, незадолго до смерти – и простит её. И скажет слова любви. Так же как Наталья Мелехова через сына Мишатку передаст Григорию свою любовь и прощение. И Григорий вернётся к Аксинье – земной, грешной, родной душе, доверив ей своих детей. А Пьера судьба соединит с Наташей.

Любопытно, что тема отцовства в семейном романе «Война и мир» почти не затронута. Запоминается далёкая от сантиментов суховато-сдержанная любовь старого князя Болконского к сыну, мучительный уход старого князя Безухова, к которому Пьер испытывает чувство жалости и неловкости, словно подсмотрев бессилие некогда всемогущего человека. Замечательна сцена показной любви Наполеона к наследнику, изображённому на портрете: современным имиджмейкерам и пиарщикам есть, что взять на вооружение. Но о простой отцовской любви к малышам, о повседневной заботе, душевной тревоге и ответственности речь не идёт нигде – даже в доме старого графа Ростова. Более того: в присутствии Пьера княгиня Трубецкая и графиня Ростова говорят о том, что у его отца много незаконных детей. Но Пьер, такой добрый и благородный, такой просвещённый и богатый, ни разу не поинтересуется, где же его братья и сёстры. Никто, на всём протяжении огромного романа, ни разу не поднимет это вопрос. В том числе и сам Лев Толстой.

Конечно, духовно-нравственных параллелей у Толстого и Шолохова  больше, чем различий. Главных  героев роднит умение спокойно принимать рок,  превозмогать страдания и без страха смотреть в глаза смерти, что само по себе свидетельствует не только о силе духа, душевной зрелости, но и тайном необъяснимом  знании, что смерти нет. Оно вырастает из преодоления посланных испытаний, из внезапного осознания победы над притяжением всего земного и суетного, победы над самим собой. Разве забудется хохот пленённого Пьера? «Заточить меня? Мою бессмертную душу? В  этом сарае?»

Не это ли сокровенное знание заставит Григория принять последнее бесповоротное решение вернуться?

Как его ждут! Ожидание сына Ильиничной передано всё с той же эпической глубиной и мощью, овеяно степным песенным дыханием. Ждёт она сына, как ждут все матери в мире, ждёт истово и отчаянно, чтобы «передать ему детей, а потом навсегда закрыть глаза». Сердце её противится оставлять детишек с Михаилом Кошевым, нежеланным зятем. Вроде и хозяин он ретивый, и Дуняшку любит, а не тот человек, кому внуков своих доверила бы. Уж лучше Аксинье…

«Мудрая, гордая, мужественная» - всё это о ней,  Ильиничне, истинной опоре большой мелеховской семьи.

Мужество – «состояние возмужалости, зрелости». Оно выражается «стойкостью в беде, духовной крепостью, спокойной смелостью, терпением и постоянством».

Муж – «человек рода ОН, в полных годах, возмужалый». Мужчина – «человек мужского пола, не женщина». Мужать – входить в возраст. Мужаться – крепиться духом, доблестно стоять за что-то, не робеть.

Как далеки порой мужественные черты, мужественный облик от истинного мужества! Мужества, которое одно - на мужчин и  женщин. Как честь и гордость, мудрость и доброта.

Сколько утрат довелось пережить Ильиничне за несколько буреломных лет: гибель старшего сына, смерть любимой невестки, самоубийство Дарьи, арест и смерть мужа. Упрямая Дуняшка стала-таки женой убийцы Петра. Аксинья, косвенно виновная в смерти Натальи, приваживает её детей, особенно Мишатку. Обезлюдел мелеховский двор, сердце материнское – рана на ране. Григорий – последняя любовь и надежда, последняя ниточка, связующая с прежней мирной жизнью. «Удивительно, как коротка и бедна оказалась эта жизнь, как много в ней было тяжёлого и горестного, о чём не хотелось вспоминать». Ильинична помнит своего младшенького с «предельной, почти осязательной яркостью». Эти воспоминания волнуют её до сердцебиения, до удушья, но, отдышавшись, она… снова думает о нём. «Не могла же она забыть своего последнего сына…»

- Гришенька! Родненький мой! Кровинушка моя!..

Последние свои слова Ильинична, озарённая неживым лунным светом, произносит  в степь «низким и глухим голосом», смиряясь с тем, что сына уже никогда не увидит. И Аксинья, невольная свидетельница этого прощания, содрогается от тоски и страха, предчувствуя, видимо, и свою близкую гибель. Три женщины, любившие Григория больше жизни, уйдут одна за другой.

А он – вернётся.

Возвращение – «действо того, кто возвращает, либо возвращается».  Исход вращения по жизненному кругу. Возврат – «воротиться в те же врата, из коих вышел», вернуться на круги своя. Обернувшись вокруг себя или вокруг земли – не суть важно. Важно  – вернуться, вспомнив о главном.

Возвращение Григория – это возврат к самому себе. К тому, что остаётся для человека, мужчины, смыслом жизни, пока он жив: земля,  дом,  ребёнок.  «Это было всё, что роднило его с огромным, сияющим под холодным солнцем миром».

Последняя картина "Тихого Дона" важна ещё и потому, что опровергает мнение многих западных этнологов и социологов, считающих, что русский человек не знает чувство отцовства. У русских есть культ Матери-Земли, утверждают они, но отсутствует культ Отца-Неба.

А по свидетельству известного русского историка и фольклориста А.Н. Афанасьева наши предки считали Землю и Небо не только живыми существами, но и супружеской парой. Именно их любовь и породила всё живое. Сварог – имя Бога Неба. Другое его имя – Стрибог, переводится на современный язык как Бог-Отец.  Именно Сварог, по преданиям, установил первые законы на Земле, повелев каждому мужчине иметь одну жену, а женщине – одного мужа. Из «Слова о полку Игореве» мы помним, что ветры – «Стрибожьи внуки», то есть – внуки Неба. Кстати, в «Слове» говорится и о «Дажьбожьих внуках» - русичах. Дажьбог или Даждьбог Сварожич – это Солнце, старший сын Неба. Его родные братья – Молния и Огонь. Дажьбог - «дающий бог», создающий все блага земные. Он же – всевидящее Божье око, следящее за соблюдением законов и нравственностью людей.  «Слово о полку Игореве» называет русский народ «внуками Солнца».

Между прочим, и великие русские реки  - Амур, Енисей и, конечно же, Дон - испокон веков именовались «батюшками»: эпиграфом к роману стали  слова из старинной казачьей песни: «Ой ты, наш батюшка, тихий Дон…»

Насколько известно, Шолохов никогда не принимал участия в теоретических спорах об «отцовском вопросе» в России, но финальные страницы «Тихого Дона» и «Судьбы человека» говорят сами за себя.

Кем вырастет Мишатка Мелехов? Убережёт ли  судьба его, сына «врага народа», от тюремных нар, уцелеет ли он в Великую Отечественную войну? А если уцелеет, выдюжит ли судьбу Андрея Соколова, который по годам ему – старший брат?

В рассказе-романе «Судьба  человека», Шолохов тоже возвращается – к главным вопросам «Тихого Дона». Как  выдержать человеку нечеловеческие испытания и остаться человеком? Чем ему жить, если он потерял всех, кого любил? Как жить на этой  выжженной дотла земле с душой, обращённой в пепел?

Тяжелее всего даются Андрею воспоминания о прощании с женой: «До самой смерти, до последнего моего часа, помирать буду, а не прощу себе, что тогда оттолкнул!..».  Осталась от семьи и дома только «глубокая воронка, налитая ржавой водой, кругом бурьян по пояс». Сколько часов простоял Шолохов над  воронкой, оставшейся от его дома в Вешенской? Дома, где погибла его мама,  Анастасия Даниловна.

Нелегко смотреть в глаза Соколова, повествующего о  своей жизни, которую «тяжело вспоминать, а ещё труднее рассказывать». В их глубине - такая запредельная боль, что  даже собеседник, прошедший всю войну, невольно избегает встречи с ними.  Но вопрос: «За что же ты, жизнь, меня так покалечила? За что исказнила?» - звучит из уст главного героя без упрёка небу и обиды на судьбу. Да и весь его рассказ течёт ровно, почти отстранённо.  Только два эмоциональных всплеска нарушат это течение: прощание с женой и встреча с Ванюшкой.

Ребёнок в произведениях Шолохова наделён особыми полномочиями: к нему стягиваются все сюжетные линии, с ним связаны почти все кульминационные сцены, он становится высшим судьёй в самых яростных спорах о будущем человечества и справедливости установленного миропорядка. В «Судьбе человека» Андрей и Ванюшка, по сути, оба – главные герои: две человеческие трагедии сливаются в одну судьбу. Что оставила жизнь Соколову, который потерял жену, детей и дом? Соколову, который рано стал сиротой и женился на сиротке, больше всего мечтая о своей семье? Мечта сбылась, но война её порушила. Андрей не может больше жить в Воронеже, где погибла Ирина с дочерьми, но не возвращается и на Кубань, где родился. Неизлечимая сердечная тоска делает его скитальцем. Даже в Урюпинске, где он встретит Ванюшку, задержаться не судьба: сбитая машиной корова, лишение прав – только повод сорваться с места:

- Тоска мне не даёт на одном месте долго засиживаться. Вот когда Ванюшка мой подрастёт и придётся определять его в школу, тогда, может, и я угомонюсь. А пока шагаем с ним по русской земле.

Для Соколова, потерявшего дом, вся русская земля становится домом. Для него, потерявшего родных детей, сыном становится Ванюшка, которого осиротила война. Видимо, это и есть единственный способ спасения: своё отчаяние и боль растворить во всенародном горе, жалея и спасая другого человечка, спастись самому. Мальчуган со «светлыми, как небушко, глазами» возвращает к жизни окаменевшую душу солдата: «Шустрый такой парнишка, а вдруг чего-то притих, задумался и нет-нет да и взглянет из-под длинных своих загнутых кверху  ресниц, вздохнёт. Такая мелкая птаха, а уже научился вздыхать.  Его ли это дело?»

Решение усыновить птенца, выброшенного из гнезда, разорённого войной, окрыляет Андрея. Все сомнения исчезают, когда он тихо говорит замершему ребёнку: «Я – твой отец».

Отец – «мужчина, у которого есть дети». Помимо кровного, родного отца Владимир Даль называет отца приёмного,  духовного, посаженного (на свадьбе) и крёстного – восприемника от купели, кума. Четыре  ипостаси отцовства на Руси призваны были ограждать детей и юношество, как четыре стены дома, со всех сторон и от всех бед. А венчал  эту цитадель Бог, Отец небесный. Первое лицо и первая ипостась Святой Троицы.

У слова «отец» - множество определений: родоначальник, кормилец, заступник, покровитель, главный в семье и роду. А в переносном смысле – творец, создатель нового направления в науке, искусстве, ремесле. Отцовство – категория нравственная. Его сакральное значение в том, что пахать и сеять не только в буквальном, но и в переносном, духовном смысле, должен мужчина. Кормить и окормлять – тоже он. Быть кормчим…

Что самое-самое ищет в мужчине женщина, особенно юная? Надёжность, - «верную надежду, которая не подведёт, не обманет».  Надёжу – «упование на опору, прибежище, приют». Добавим: духовную опору и физический оберег. То есть, по сути,  она ищет ОТЦА себе, а не только своим детям. Особенно, если без отца выросла. Она ищет такого мужа-отца, который, даже отсутствуя, наполняет сердце и дом чувством, что он рядом.

Обычай заворачивать новорождённого в отцовскую рубашку существовал у многих народов: младенцы, спелёнутые рубахой отца, мгновенно успокаивались, даже если его не было рядом.

Как тоскует ребёнок по отцовскому сильному плечу и надёжным рукам, лучше Шолохова едва ли кто сказал в мировой литературе:

«- Папка родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!»

«Прижался он ко мне и весь дрожит, будто травинка под ветром», «…а сынок мой все жмётся ко мне изо всех силёнок, молчит, вздрагивает», «… взял на руки, несу его домой. А он как обвил мою шею ручонками, так и не оторвался до самого места. Прижался своей щекой к моей небритой щеке, как прилип», «а я никак сына от себя не оторву», «обнял он меня и так на руках моих и уснул»…

Конечно, детей войны поднимали, в основном, матери. Но не случайно мужчина в религиозной философии Востока соединяет земное начало с небесным. Дети без отца, словно цветы без солнца: расти растут, но силы жизненной, «хлорофилла» не хватает.

Мужское деятельное начало самая независимая и самодостаточная женщина сыну не передаст. Сознательно или бессознательно пытается она походить на мужчину, в любом случае - это подмена, временный аварийный вариант, а не достойная замена. И то, что у нас «нет ничего более постоянного», чем временные варианты жилья и жизни – не одна ли из главных причин нынешнего демографического и нравственного обвала?

Кто сказал, что матриархат придёт насильственным путём? Сегодня, когда мужчины абсолютно добровольно отрекаются от своей ведущей роли в семье и от семьи в целом? Когда в юношах культивируется женоподобность, а гомосексуализм вот-вот объявят не только альтернативой, но и нормой? Когда сексуальное насилие над детьми перестало быть сенсацией? Не слишком ли далеко отходят люди от Божьего замысла, чтобы надеяться на его терпение и прощение?

Наше время впору назвать эпохой Беслана, потому что взорвали не только школу в Северной Осетии.  Взорвали веру в то, что беспределу есть какой-то предел, а беззащитным есть какая-то защита.  Когда у воюющих мужчин отказывает древний инстинкт самосохранения, который запрещает поднимать оружие на женщин и детей, на что остается надеяться слабым? То, что случилось в Беслане и повторилось в Цхинвале – не только страшная трагедия, но и грозное предупреждение. Когда детей превращают в заложников взрослой распри и жизнями их расплачиваются за неумение и нежелание жить в мире – дни этого мира на небесных часах сочтены. Когда мотив колыбельной сливается с погребальным плачем – солнце гаснет и невольно вспоминаются  библейские слова о конце света…

«Цветен наш батюшка тихий Дон сиротами,

Наполнена волна в тихом Дону отцовским, материнскими слезами…»

… И снова обжигает душу отчаянный крик Натальи: «Нет больше сил так жить!».  Чёрный солнечный диск над Россией, Русью-солнцепоклонницей – гнев Бога-отца или слёзы Природы-матери? Или предчувствие «урагана невиданной силы» над миром, забывшим отечество и отчество?

У слова отечество в «Словаре живого русского языка» - два значения. Первое – «бытность отцом, родительство». Второе – «Родина, родная земля, где родился и вырос, земля народа, к коему принадлежишь по рождению, языку и вере». «Отчич» - сын и родовой наследник. Сын отца своего и сын Отчизны своей… «Все славяне – отчизнолюбцы,  отчизнолюбивый народ»,- с гордостью подчёркивает Владимир Даль.

Отчество или отечье, отечье, - «названье по отцу, отцовскому имени». Фамилии брали исток, в первую очередь, от отчества: Иванов, Ильин, Владимирский. Принадлежность к земле и роду не только определяла  во многом жизненный путь человека, но и укрепляла  его духовную остойчивость в любых эпохальных штормах.

Михаил Шолохов, как все гении, прозревал не только глубь минувших времён, но и даль времён грядущих. Шире и глубже всех русских классиков раскрыл он тему отцовства, подчеркнул неразрывную связь отечества и отчества в судьбе страны и судьбе каждого человека. Ибо дети, лишенные отчества и выживающие на семи ветрах без отцовской защиты, едва ли назовут страну Отечеством, Родиной. Если именование Родины матерью восходит к древнеславянскому поклонению Матери Сырой Земле, то под Отечеством, видимо, изначально подразумевалось государство, которое по-отцовски должно оберегать своих граждан.   Как же так случилось, что государство и Родина стали, фактически, антиподами в сознании русских людей?

«И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет всё вытерпеть, всё преодолеть на своем пути…»  Эти слова венчают фильм Сергея Бондарчука. Но рассказ Шолохова завершается иначе: Ванюшка, уходя с отцом и «заплетая куцыми ножонками»,  вдруг оборачивается и машет «розовой ручонкой»  автору и нам, читающим эти строки много десятилетий спустя. И «мягкая костистая лапа» снова сжимает сердце.  Страшно, когда плачут поседевшие на войне мужчины. Но не страшнее  ли сухие глаза женщин, выплакавших свои слёзы на несколько жизней вперёд? Через века и пространства, от тихого Дона до Тихого океана летит над Русью-безотцовщиной горькое женское эхо: нет больше сил так жить!

Но даже не это главное.

«Самое главное – не ранить сердце ребёнка…»

Сердце, которое живёт верой в то, что сильный и мудрый человек – его отец - однажды обязательно вернётся:

«Папка родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдёшь! Я так долго ждал, когда ты меня найдёшь!»…

Автор: Галина ЯКУНИНА

Источник: http://www.hrono.info

Предыдущие записи в этой рубрике:


Загрузка...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *